Библиотека
 Хронология
 Археология
 Справочники
 Скандинавистика
 Карты
 О сайте
 Новости
 Карта сайта



Литература

 
Мельникова Е. А., Петрухин В. Я., Пушкина Т. А. Древнерусские влияния в культуре Скандинавии раннего средневековья (К постановке проблемы)  

Источник: Е. А. Мельникова. Древняя Русь и Скандинавия. Избранные труды. – М.: Ун-т Дмитрия Пожарского, 2011 (стр. 279-298)


 

*

На протяжении двух столетий обсуждения "норманнского вопроса" русско-скандинавские отношения раннего средневековья рассматриваются исключительно как однонаправленный процесс воздействия скандинавов на социально-политическое и культурное развитие народов Восточной Европы. Дискуссия между норманистами и антинорманистами полностью сосредоточилась на оценке характера и степени этого влияния1. Изучение лишь этого направления связей было определено традициями старой норманистской школы, для которой культуртрегерская роль норманнов в Восточной Европе была исходной аксиомой и, наряду с априорным представлением о более слабом, по сравнению со Скандинавией, экономическом и социальном развитии славянского мира, исключала саму постановку вопроса о возможных обоюдных воздействиях.

Новые перспективы открылись в результате широкой разработки в отечественной исторической науке теоретических проблем генезиса государственности у восточных славян2 как самостоятельного, вытекающего из внутренних закономерностей в развитии общества перехода от племенного строя через союзы племен к раннефеодальным структурам IX-Х вв. Сравнительно-типологическое сопоставление процессов образования государств в Восточной и Северной Европе позволило аргументированно отвергнуть одно из основных положений норманистской школы, утверждавшей социальное и экономическое превосходство скандинавов3. Сопоставление деятельности викингов в Западной (прежде всего в Англии) и Восточной (прежде всего на Руси) Европе (хотя и проведенное с норманистских позиций) выявило отличия в характере и целях походов на Запад и Восток, но обнаружило сходство в способности скандинавов быстро усваивать черты местной культуры, растворяясь в среде численно превосходящего местного населения4. В результате этих исследований совершенно иной предстала роль скандинавов в Восточной Европе. Было показано, что они включались в протекающие здесь социально-экономические процессы и, в конечном счете, подчинялись им5.

Вместе с тем уже в 1920-1930 гг. было обращено внимание на широкий культурный взаимообмен между южно-, восточно- и североевропейскими регионами. А. Стендер-Петерсен отметил проникновение византийских литературных и фольклорных мотивов в древнескандинавскую словесность6. Археологи не раз указывали на присутствие в скандинавских древностях следов восточного влияния, что проявлялось как в импорте определенных видов изделий (арабские монеты, ткани, ряд предметов вооружения), так и в наличии некоторых орнаментальных мотивов в декоративном искусстве7. Наконец, в последнее десятилетие на культурные связи трех регионов указала X. Эллис-Дэвидсон8, а отдельные аспекты скандинаво-византийских контактов (особенно в области искусства) обсуждались на симпозиуме в Упсале9. В результате интенсивных археологических работ в Скандинавии и на европейской территории СССР значительно расширилась иcточниковая база для исследования культурного взаимодействия обоих регионов. Принципиально новые материалы дали раскопки поселений IX-XI вв., что привело к возникновению и разработке вопроса о т. н. "славянских импортах". Я. Жак выявил большой комплекс западнославянских древностей в Южной Швеции10; В. В. Седов охарактеризовал славянские находки в Скандинавии, отметив большую распространенность вещей славянского происхождения в Фенно-Скандинавии, чем это представлялось ранее11. Анализируя некоторые типы оружия, встречающегося как в Древней Руси, так и в Скандинавии, А. Н. Кирпичников пришел к заключению, что норманны на Руси "испытали могущественное влияние местных условий"12.

Однако в перечисленных работах рассматриваются лишь некоторые категории вещей: керамика, отдельные виды украшений и предметов вооружения. В целом же систематизация славянских древностей на территории Скандинавии не проводилась. Поэтому при обращении к археологическому материалу приходится опираться на разрозненные упоминания восточноевропейских импортов в Скандинавии в работах, посвященных характеристике либо памятников в целом (Бирки, Хедебю и др.), либо конкретных категорий предметов (бус, тканей, украшений и пр.).

Тесные взаимосвязи Скандинавии и Древней Руси и проникновение норманнов через Русь на Юг и Юго-Восток и обратно на Север вели к установлению языковых контактов, причем активная роль в их осуществлении принадлежала скандинавам как пришлому и незначительному по численности этническому элементу. Возвращаясь в Скандинавию, они несли определенные знания русского языка, в первую очередь, лексический запас для обозначения специфически древнерусских предметов, явлений, географических объектов. Поэтому древнерусские заимствования в скандинавских языках – важный, хотя ранее и не привлекавшийся источник по этой проблеме13.

Далеко не исчерпаны возможности и письменных источников – древнерусских и особенно скандинавских (саги, рунические надписи), в которых имеются свидетельства как о самих фактах усвоения скандинавами элементов древнерусской культуры, так и о путях проникновения этих элементов на Север, формах и характере их проявления.

Таким образом, данные различных категорий источников позволяют поставить вопрос о двустороннем взаимодействии Скандинавии и Древней Руси в IX-XI вв. и наметить основные направления его исследования. Притом необходимо назвать несколько моментов, существенных для характеристики "обратного", т. е. древнерусского влияния на культуру Скандинавии.

Во-первых, именно в этот период Древнерусское государство, консолидируя восточнославянские, балтские, финно-угорские и другие этнические группы, синтезировало элементы их материальной и духовной культуры. На смену племенной, замкнутой пришла над этническая, но социально окрашенная раннефеодальная культура, открытая для различных влияний. Поэтому культурные импульсы, идущие из Древней Руси в Скандинавию в раннее средневековье, хотя и имели генетически различные истоки (в кочевом мире, в Венгрии, в среде финнов и т. д.), но усваивались на Севере Европы не как этноопределяющие, а как социально значимые элементы раннефеодальной культуры.

Во-вторых, формы и интенсивность воздействия Древней Руси на Скандинавию не были неизменными на протяжении IX-XI вв. Они в значительной степени зависели как от внутренней эволюции древнескандинавского общества, так и от характера деятельности скандинавов на Руси, определяющим фактором которой была феодализация общества и становление Древнерусского государства. Поэтому в предлагаемой ниже периодизации русско-скандинавских отношений середины VIII – середины XI в.14 мы опираемся на разработанную в отечественной историографии схему развития восточнославянского общества от образования племенных союзов до становления Древнерусского государства15.

Сходные исторические процессы практически синхронно протекают в Скандинавии: эпоха викингов (конец VIII – XI в.) явилась временем интенсивных преобразований социально-политической структуры общества от "племенных княжений" (фюльк в Норвегии, ланд в Швеции) до раннефеодальных государств16. Типологическая и хронологическая близость этих процессов на Руси и в Скандинавии в значительной степени облегчила взаимопроникновение социально значимых элементов культуры, в первую очередь, среди феода-лизирующейся знати обоих регионов.

* * *

Сопоставляя основные этапы становления древнерусского и скандинавских государств и соответствующие им особенности материальной культуры, можно выделить четыре периода русско-скандинавских связей, каждый из которых характеризовался как различными формами деятельности скандинавов на Руси, так и изменениями в интенсивности и специфике древнерусского влияния на Скандинавию.

Первый этап взаимодействия скандинавского и восточнославянского миров (до середины IX в.) проходил в обстановке формирования классового общества, государственности и раннесредневековых народностей в обоих регионах. Это было время образования племенных конфедераций уже не просто как этнических, а территориальных и политических структур – "племенных княжений".

Внешним проявлением этих процессов, приведшим к непосредственным контактам обеих этнических общностей, был рост военной, торговой, миграционной активности значительных групп населения. Однако формы ее проявления в Северной и Восточной Европе были различны: в Скандинавии, где отсутствовали возможности для внутренней колонизации, основной формой стала внешняя экспансия (заморские походы викингов); на территории, занятой восточными славянами, она интенсифицировала миграционные процессы, т. е. освоение ими балтских и финских областей к северу и северо-востоку от Среднего Поднепровья в VIII-XI вв.17 Поэтому естественно, что материальных следов пребывания скандинавов (норманнских древностей) на Руси больше, чем восточнославянских в Скандинавии. А появление восточноевропейских древностей на севере, равно как и лексических заимствований из древнерусского языка в древнескандинавские, в большей мере связано со скандинавами, побывавшими на Руси, чем с самими выходцами из нее.

Древнейшие контакты скандинавов и восточных славян происходят в процессе этих передвижений прежде всего на землях финских племен18. Однако славяне интенсивно осваивали земли на севере и северо-западе. Скандинавы же попадали сюда, по-видимому, небольшими группами, судя по следам пребывания норманнов в Ладоге (уже с середины VIII – первой половины IX в.)19, на Сарском городище под Ростовом (IX в.)20.

Эпизодичность и нерегулярность появления варяжских "находников" в этот период отразили древнеисландские саги (в первую очередь, "Круг земной" Снорри Стурлусона), которые упоминают до X в. лишь походы в Прибалтику21. Восточная экспансия норманнов по преимуществу распространялась на Прибалтийские земли, и только немногие дружины проникали дальше по речным системам, привлекаемые возможностью грабежа местного населения и взимания дани (судя по сведениям саг, первое было более распространено). Однако сбор дани был эпизодическим уже в силу нерегулярности походов скандинавов и напоминал скорее разовый побор – откуп от грабежа22, нежели зачаточную форму налогообложения. Еще одним источником доходов для скандинавов была торговля как с финским, так и со славянским населением.

В этих условиях для самой Скандинавии основным результатом связей с финским и восточнославянским миром стал импорт арабского серебра, который, по данным нумизматики, начинается в конце VIII в.23 Видимо, неслучайно первый период поступления восточного серебра, определяемый Р. Р. Фасмером и В. Л. Яниным временем до 833 г.24, примерно соотносится с древнейшим этапом восточноевропейско-скандинавских контактов. Нерегулярность связей и очевидный приоритет Восточной Европы находят отражение в незначительном количестве кладов этого периода на о. Готланд: на восточнославянской и финской территориях известно 37 кладов, в Западной Европе – 17, тогда как на о. Готланд – всего 425.

При этом, как показал Е. Н. Носов, "основной поток восточного серебра в северной части Балтийско-Волжского пути проходил в IX-X вв. через территорию Приильменья, ильменского Поозерья и Поволховья – районы, которые как раз в то время являлись центром расселения новгородских словен"26 и были зоной ранних славяно-скандинавских контактов. Оседание арабских монет именно в районах славянской колонизации заставляет предположить активную роль славян в распространении восточного серебра, в котором участвовали и скандинавы. На протяжении IX в. усиливается ориентация скандинавов на основные пути, по которым серебро проникало на север Восточной Европы: ареалы скандинавских находок IX в. совпадают с местами наибольшей концентрации кладов по Волхову, на Сарском городище и в Верхнем Поволжье. Приток арабского серебра на Север способствовал интенсификации процессов имущественного и социального расслоения, развитию внутренней и внешней торговли Скандинавских стран, укреплению их восточных связей.

Второй этап – вторая половина IX – первая половина X в. – ознаменован формированием раннефеодальных государств в обоих регионах. В Скандинавии продолжаются активные миграции населения: на Западе – это заселение Исландии, колонизация Британских островов, Нормандии и т. д. На Востоке происходит вовлечение норманнов в социально-экономические процессы образования Древнерусского государства.

Присутствие скандинавов в крупнейших городах Руси – Ладоге, Новгороде, на торгово-ремесленных поселениях типа Городища под Новгородом, Сарского и Тимерева в IX в. – засвидетельствовано письменными и археологическими источниками. Но именно эти города, в которых сели, согласно разным версиям легенды о призвании, варяги, – Ладога, Новгород, Белоозеро, Изборск – были форпостами славянской колонизации на восточноевропейском Севере. Именно здесь, в сфере городской полиэтничной культуры, протекает, вероятно, первая фаза "славяно-скандинавского синтеза"27.

Однако скандинавы не могли находиться здесь без урегулирования отношений с местным финским и недавно осевшим славянским населением. Собственно, в легенде о призвании варягов и отражено предание о регламентации прав и обязанностей варяжских князей по отношению к местной знати. В. Т. Пашуто подчеркнул важность того обстоятельства, что варяжский князь был приглашен для "наряда"28: этот термин определял условия, на которых князь подряжался правящей знатью отдельных русских городов и областей.

Легендарное призвание варяжских князей представителями знати северной (новгородской) конфедерации племен29, с одной стороны, усилило приток скандинавских дружин на Русь30, с другой – определило их положение, подчиненное интересам формирующегося правящего класса Древней Руси, прежде всего великокняжеской власти.

В условиях интенсивной консолидации племенных союзов и их перерастания в государственное образование наиболее существенной была борьба с племенным сепаратизмом, и именно здесь норманны представляли удобную нейтральную и организованную силу, которую великие князья могли использовать против родоплеменной знати для объединения разноэтничных территорий под своей властью. Необходимость борьбы с сепаратизмом понимала и племенная верхушка, особенно тех регионов, где сталкивались интересы разноэтничных группировок: по предположению В. Т. Пашуто, верхушка конфедерации финских и славянских племен обратилась к князьям из "чужой" земли, чтобы те могли судить "по праву", соблюдая общие интересы31. Великокняжеская власть, особенно на ранних этапах своего существования (вторая половина IX – начало Х в.), использовала скандинавов и в аппарате государственного управления, в первую очередь в системе взимания податей32.

Такова, видимо, была основа, на которой проходила интеграция скандинавов в восточнославянское общество во второй половине IX – первой половине X в.

Включение скандинавов в социально-экономические процессы на Руси привело к усилению обратного, древнерусского воздействия на Скандинавию. Во-первых, значительно возрастает количество восточного серебра, поступающего в Скандинавию. С утверждением в Новгороде династии Рюриковичей В. М. Потин связывает усиление притока серебра в Скандинавию именно в 60-70-х гг. IX в.33 На время до 900 г. приходится уже 10 кладов арабских монет на территории Скандинавии. Однако сохраняется тот же, что и в первый период, приоритет в формировании кладов: 45 кладов того же времени найдено на Руси, 12 – в Западной Европе34.

Во-вторых, расширяется сфера древнерусского влияния на культуру Скандинавии. В кладах, помимо монет, встречаются серебряные гривны "пермского типа": с середины IX в. – на Готланде35, в X в. – в Южной Швеции и Дании36. Тогда же распространяются витые серебряные гривны, послужившие, согласно М. Стенбергеру, образцом для сходных украшений скандинавского местного производства37. Таким образом, происходит не только проникновение некоторых предметов из драгоценных металлов, рассматривавшихся как одна из форм имущественных ценностей, но и усваиваются ремесленные традиции, что указывает на большую глубину и интенсивность связей, чем в предыдущий период.

Третий этап русско-скандинавских связей – середина – вторая половина X в. – проходит в обстановке консолидации и укрепления Древнерусского государства и дальнейшего развития государственности в Скандинавских странах, завершающегося формированием к концу X в. раннефеодальных политических структур в Дании и Норвегии. В обоих регионах выделяется феодализирующаяся знать, которая по своим устремлениям и функциям в социально-политической системе государства, прежде всего в составе великокняжеских дружин, противостоит племенной аристократии. Совпадение интересов складывающейся феодальной знати обоих регионов делало закономерным взаимный обмен именно в дружинной среде социально значимыми элементами их культур.

Древнерусская дружинная знать формируется на полиэтничной основе, включая, наряду с основным – славянским – тюркские и финские элементы. В эту среду проникают и скандинавы. В составе великокняжеских дружин они оседают на погостах38, о чем свидетельствуют как находки на поселениях, так и материалы некрополей39. Но варяги, селившиеся на древнерусских погостах в Киеве, Чернигове и других городах, уже никак не сопоставимы с "находниками" времен Олега, почти не оставившими следов в материальной культуре Руси и принесшими обратно в Скандинавию вместе с восточным серебром лишь незначительное количество восточноевропейских украшений. Теперь это – русские дружинники скандинавского происхождения, их быт и обрядность претерпели существенные изменения под влиянием древнерусской культуры40. Процессу ассимиляции скандинавов способствовало то, что они, по-видимому, не представляли сколько-нибудь самостоятельных групп, фактически врастая в феодальную знать Древнерусского государства.

На территории Древней Руси, преимущественно в Среднем Поднепровье, складывается "дружинная культура", впитывающая и сплавляющая в единое целое элементы разноэтничного происхождения. Распространяется под влиянием местных традиций (срубные конструкции некоторых камер в Киеве)41 новый тип погребального обряда – погребения в камерах. Этот обряд характеризует дружину великого князя как в собственно киевском некрополе, так и на подвластной Киеву Черниговщине (Шестовица); отдельные камеры обнаружены также на кладбищах других важнейших погостов: в Гнездове, Тимереве и, кроме того, в Пскове. Типологически, а скорее всего и генетически, близки большие скандинавские курганы Гнездова и знаменитые памятники Чернигова – Черная Могила и Гульбище42. Последние наиболее показательны для культуры дружинных верхов: они содержат остатки тризны с "варяжским" котлом, франкские мечи со скандинавскими рукоятями, восточноевропейский доспех, славянскую керамику, византийские монеты, бляшки кочевнических поясных наборов, застежки венгерского (?) кафтана, наконец, знаменитые питьевые рога с венгерским орнаментом и тератологическим сюжетом, который Д. Ласло считает выполненным венгерскими мастерами43. Аналогичное смешение этнических признаков обнаруживает богатое парное погребение в камере (Шестовица, № 42) с седлом с восточными накладками, орнаментированными в стиле Маммен44.

Сходство социально-политических процессов в Скандинавии и на Руси и значительная мобильность скандинавов, многие из которых возвращались на родину, обусловили резкое усиление древнерусского влияния на культуру Скандинавских стран. В первую очередь оно охватывает сферу "дружинной культуры". В Средней Швеции появляются погребения в камерных гробницах. Они рассматриваются как новый обряд, созданный дружинной знатью, чтобы таким путем противопоставить себя старой "вендельской" аристократии45, и так же, как в Древней Руси, обнаруживают синкретизм разноэтничных традиций. Таково, например, погребение середины X в. в Рёста (Емтланд, Швеция), где дружинника сопровождали типичный для скандинавских камер инвентарь, сумка-ташка и захоронение коня, причем расположение и выбор частей туши характерны для венгерских памятников46.

Наряду с погребальным обрядом в Скандинавию проникает восточноевропейская "дружинная мода": элементы сбруи и вооружения, поясные наборы, происходящие из южнорусских степей, венгерские сумки-ташки, формы костюма и его детали, ткани, украшения.

Вооружение, как показали исследования А. Н. Кирпичникова, свидетельствует о наиболее интенсивном синтезе различных традиций: норманны принесли в Восточную Европу франкские мечи (часто со скандинавскими рукоятями), боевые ножи – скрамасаксы, ланцетовидные копья и стрелы, некоторые формы топоров, щит с металлической бляхой – умбоном; сами же восприняли многие особенности восточнославянской и кочевнической техники боя: "усвоили саблю, стали более широко употреблять кольчугу, получили конический шлем, кочевническую пику, восточный чекан, русские боевые топоры, возможно, сложный лук, округлые стремена и другие принадлежности упряжи"47. Между 950 и 1050 гг. в Польшу и Швецию проникают стремена (тип I, по А. Н. Кирпичникову), которые считаются восточным или русским импортом48.

Древнерусское влияние в сфере военного искусства нашло отражение и в заимствованиях названий ряда предметов, связанных с вооружением и доспехом (др.-швед. saþul, др.-исл. sǫðull из др.-рус. съдьло; др.-швед. loka "хомут" – с трансформацией значения из др.-рус. лука "изгиб, лука седла").

С кочевническим миром Восточной и (в меньшей мере) Центральной Европы связано происхождение упоминавшихся наборных поясов, имевших длительную (X-XI вв.) собственную историю на Руси и в Скандинавии. Большая часть таких поясов встречена именно в дружинных погребениях, в том числе в камерных, X в.49: по преимуществу в Швеции, вплоть до Крайнего Севера50, и в Финляндии (как целые наборные пояса, так и отдельные бляшки). Единичные находки известны в Норвегии и даже в Исландии51. Распространение поясных наборов в дружинной среде Древней Руси и Скандинавии происходило одновременно, при этом первая несравненно богаче находками. Показательно, что на Руси наборные пояса были адаптированы настолько, что стали производиться в древнерусских городах, судя по находкам формочек для поясных бляшек в Киеве52 и самих бляшек в Новгороде53; Б. А. Рыбаков установил, что бляшки пояса из Владимирского кургана и из кургана Юго-Восточного Приладожья отлиты в одной форме54. Сердцевидные бляшки найдены и в культурном слое начала XI в. поселения Борге на о. Готланд55. Вероятно, под влиянием "дружинной моды" появляются и собственно скандинавские наборные пояса. X. Арбман видит признаки "гибридности": сочетание венгерских, восточных и скандинавских мотивов на бляшках из клада середины X в. в Ворбю (Сёдерманланд, Швеция)56.

С поясными наборами часто связаны венгерские по происхождению сумки-ташки с бронзовыми бляшками и застежкой. Максимальная концентрация этих находок в Средней Швеции позволяет предположить, что в другие районы они попали уже путем внутренней торговли57.

Данные археологии и изобразительного искусства эпохи викингов дают основания предположить в некоторых случаях заимствование не только частей костюма, но и самого костюма в целом на Востоке. На одном из готландских камней (Smiss i När) изображены воины в одежде с длинными рукавами и в коротких шароварах (подобные шаровары восточные авторы упоминают у русов)58, тогда как традиционными для Скандинавии были узкие штаны. Те же черты восточного костюма угадываются в изображениях на бляшках из Бирки (погребения 552, 711) и с о. Эланд59. Судя по остаткам тканей в погребениях, в IX в. в Бирке появляется верхняя запашная одежда типа кафтана, обшитая по краю тесьмой: такой покрой был известен в Византии и Иране. Подобная же приталенная мужская одежда в это время распространилась и в Юго-Восточной Прибалтике60. X. Арбман считал, что кафтан этого покроя видел Ибн Фадлан на похоронах руса; бронзовые пуговицы (обычная находка в русских курганах и погребениях Бирки), по X. Арбману, принадлежали восточному кафтану61. Наконец, многократно упоминаются в сагах "русские шапки", которые носят как те, кто вернулся из Древней Руси, так и богатые исландские бонды и представители знати Норвегии.

В одежде богатых жительниц Бирки в IX в. появляется, а в X в. распространяется плиссированная льняная (в некоторых случаях, возможно, шелковая) рубашка. Технология изготовления этих тканей и покрой рубашек аналогичен известному у южных славян62. Находки фрагментов плиссированного шелка в Безымянном кургане Чернигова, в одном из погребений Шестовицы и на Центральном городище в Гнездове63 указывают на возможность проникновения этого типа костюма из Юго-Восточной Европы в Скандинавию через Древнюю Русь (по днепровскому пути). Это согласуется с вероятным прямым (а не через латинский > древневерхненемецкий) заимствованием др.-швед. silki из др.-рус. шелкъ64. К числу импортных тканей, обнаруженных в Бирке, помимо шелка, относят льняные (которые иногда считаются ввезенными из Восточной Европы) и шерстяные, экспортером которых могли быть Сирия и Египет.

На связи Скандинавии с Ближним Востоком через Древнюю Русь указывают, помимо арабского серебра, многочисленные находки сердоликовых и хрустальных ближневосточных бус, ареал которых и здесь, и в Северной Европе совпадает с ареалом дирхемов65. Каменные бусы, в том числе и из более редких минералов (аметист, агат), поступали в основные торговые центры Скандинавии (Экеторп, Хельгё, Бирка, Хедебю) с VI в.; Б. Аррениус сравнивает технику их обработки с распространенной на юге Восточной Европы в позднеримское время66. Из мастерских Ближнего Востока поступали на Русь и в Скандинавию также некоторые типы стеклянных бус, в том числе золотостеклянные. Максимальное количество бус из мастерских Средней Азии, Сирии, Ирака, обнаруженное в Скандинавии, приходится на вторую половину IX – начало X в.67

Не столь многочисленными, как стеклянные изделия, но характерными для быта знати эпохи викингов привозными вещами были стеклянные игральные фишки византийского (по X. Арбману) производства, ближневосточные бронзовые и стеклянные сосуды и др.68

Особую проблему представляют взаимосвязи Северной Европы и Руси в области ремесленной технологии и приемов орнаментации. В частности, М. Стенбергер считает заимствованной с Востока технику изготовления браслетов и гривен из серебряной проволоки69; вероятно проникновение в скандинавское искусство некоторых орнаментальных восточных мотивов: "пчелы" и др.70

Во второй половине X в. приток арабского серебра достигает максимума. Одновременно изменяется и топография путей поступления его в Скандинавию. Заметно сокращается число монетных кладов на Волжско-Невском пути, в то время как Днепровский и Донской пути отмечены многочисленными находками.

Таким образом, третий этап русско-скандинавских связей наиболее интенсивен по древнерусскому влиянию на культуру Скандинавских стран. При этом социально-экономические и культурные импульсы в середине – второй половине X в. исходят не с севера Руси, как было в IX в., судя по притоку монетного серебра по Волжскому (?) пути, а с Юга, из Среднего Поднепровья (Киев, Черниговщина) и Смоленщины (Гнездово), т.е. по пути "из варяг в греки".

На протяжении четвертого этапа связей – конец X – первая половина XI в. – укрепляются Древняя Русь как сильная раннефеодальная монархия и раннефеодальные политические структуры в Дании и Норвегии. Таким образом, установление отношений между Русью и Скандинавией перестало быть исключительным результатом деятельности отдельных лиц и отрядов, но стало приобретать характер межгосударственных контактов.

Консолидировавшийся правящий класс Древнерусского государства стал меньше нуждаться в постоянных подсобных силах и погостах71. Событие, отмечающее новое отношение к варягам, описано в летописи под 980 г.: Владимир Святославич, утвердившись в Киеве при помощи варягов, не дает им дани, часть их сажает по русским городам, часть отпускает в Константинополь, причем в послании к императору рекомендует поступить с ними так же, как он сделал на Руси – рассредоточить, а не держать в столице. Переход от преимущественной направленности на внешнюю экспансию к задачам внутренней консолидации происходил в тот же период в Скандинавских странах: с этим процессом связан и упадок виков – прибрежных торгово-ремесленных центров, в том числе Бирки, Хедебю в конце X в.

Это, естественно, приводит к значительному сужению функций, выполняемых скандинавами в системе государственного управления и к сокращению числа норманнов в Древней Руси72. В XI в. почти полностью прекращается приток новых выходцев из Скандинавии в аппарат управления, который обеспечивается местной феодализированной знатью. В связи с этим меняется и роль норманнов, попадавших на Русь.

Наиболее распространено в этот период обращение древнерусских князей к военной помощи скандинавских отрядов. И Владимир, и Ярослав неоднократно "посылали за море", чтобы пригласить варяжских воинов для усиления собственной дружины в моменты острой внутриполитической борьбы. И русская летопись, и особенно скандинавские саги дают яркое свидетельство того, что эти отряды выступали в качестве наемной силы, деятельность и формы оплаты которой определялись статьями заключаемого между великим князем и предводителем отряда договора73.

Великокняжескую династию связывают со шведским и норвежским королевскими домами матримониальные отношения74. Наиболее известны по сагам и русской летописи браки Ярослава Мудрого и Ингигерды, дочери шведского конунга Олава Шётконунга, и дочери Ярослава Мудрого Елизаветы с будущим норвежским конунгом Харальдом Суровым Правителем. Наряду с этим королевские саги отмечают еще три брака представителей древнерусской и скандинавской знати75. Есть сведения и о других браках: так, в "Саге об Ингваре Путешественнике" упоминается о женитьбе "областного конунга" (fylkiskongr) "с востока из Гардарики" на дочери шведского короля Эйрика Победоносного76.

Очевидно, упрочением династических связей можно объяснить неоднократное обращение скандинавских конунгов к русским князьям за политической и военной помощью при осложнении обстановки в государстве. Оказавшийся на Руси норвежский конунг Олав Трюггвасон с помощью Владимира набирает здесь дружину и при ее поддержке возвращает на родине трон. Спасаясь после поражения в междоусобной борьбе, в Новгород приезжает другой норвежский конунг, Олав Харальдссон, и, пополнив свою дружину, возвращается в Норвегию, чтобы продолжить борьбу. При этом он оставляет на попечение Ярослава своего сына Магнуса, который отбывает назад лишь несколько лет спустя.

Развитие межгосударственных отношений между Русью и Скандинавией отражается и в лексических заимствованиях из древнерусского языка в древнешведский. Вероятно, к этому времени можно отнести пополнение древнешведской лексики словами: græns < др.-рус. граница, tolk < др.-рус. тълкъ. Может быть, несколько более ранним является заимствование др.-швед. torg < др.-рус. търгъ.

Изменившийся характер русско-скандинавских отношений в XI в. находит выражение, с одной стороны, в постепенном сокращении норманнских древностей в материальной культуре Древней Руси. Среди немногочисленных находок скандинавских предметов XI в. на территории Древней Руси наиболее показательны вещи, обнаруженные в Суздале на усадьбе, вероятно, принадлежавшей представителю дружинной знати скандинавского происхождения. Наряду с привозными стеклянными изделиями и предметами вооружения византийского и ближневосточного производства на ней найдены скандинавские украшения, бытовые предметы77, литейная формочка для отливки подвесок со скандинавской рунической надписью78. Отзвуком скандинавского элемента в древнерусской культуре является известный древнерусский подписной меч из Фощеватой, орнаментика рукояти которого чрезвычайно близка орнаментике ютландских рунических камней, а на клинке – имя древнерусского мастера – Людота79.

С другой стороны, в Скандинавии на смену экзотическим вещам восточноевропейского и ближневосточного происхождения приходят изделия древнерусского ремесла, например, пряслица из овручского розового шифера, киевские глиняные писанки и др.80 Особое значение имеют нумизматические данные: монеты Ярослава Мудрого и подражания им обнаружены на Готланде и в материковой Скандинавии. По мнению В. М. Потина, появление "малого сребра Ярослава" на севере Европы связано с выплатой денег скандинавским наемникам81. Серебряные древнерусские монеты вызвали появление подражаний, сосредоточенных главным образом среди материалов лапландских жертвенников XI-XII вв., что отражает связи этих территорий с Новгородскими землями82.

Важным источником по истории русско-скандинавских отношений этого времени являются рунические надписи на мемориальных стелах, наибольшее количество которых происходит из Средней Швеции (где сам обычай установления памятных камней получил особое распространение)83. 120 рунических памятников сообщают о скандинавах, погибших при поездках "на восток": в Прибалтику, на Русь, в Византию. Тексты много раз отмечают военную и торговую деятельность павших на "востоке", особенно подчеркивая прибыльность этих походов. Как и саги, они говорят о богатствах, привезенных из Руси: ценных товарах, золоте и серебре, дорогих одеждах и пр.

Скандинавские рунические надписи свидетельствуют и о формировании древнерусской географической номенклатуры в Скандинавских странах. Знакомство скандинавов с местными (славянскими, финскими) географическими названиями началось уже в период древнейших контактов, однако лишь в надписях конца X – начала XI в. мы обнаруживаем сложившуюся систему наименований для различных географических объектов Древней Руси: государства (собственное скандинавское наименований не опирающееся на местную традицию), рек (транскрипция местных наименований) и городов (где различаются два типа названий: транскрипция местных, что, вероятно, было более поздним явлением, и создание собственных наименований для городов, лежавших на пути "из варяг в греки"; эти наименования оформлены по единой модели с корнем garð в качестве топографического термина)84.

Иной характер в условиях сложения государств приобретают торговые связи. Торговля скандинавов в Восточной Европе (как и в Западной) в IX-X вв. не была специализированным занятием определенной категории населения. Применительно к обстоятельствам викинги выступали то в качестве грабителей и пиратов, то воинов-наемников, то торговцев.

В XI в. как в Древнерусском государстве, так и в Скандинавских странах происходит упорядочение торговли, связанное с расширением международной торговли, с одной стороны, и становлением государственного аппарата, постепенно подчиняющего себе различные сферы общественной жизни, – с другой.

Существование на Руси XI в. каких-либо первичных форм торговых объединений прослеживается значительно хуже, чем в Скандинавии. Косвенным свидетельством более или менее упорядоченных торговых отношений, предполагающих не только регулярность, но и некоторую их организованность, является создание торговых дворов, которые служили местом пребывания купцов и хранения товаров, а также основание церквей при них85. Представляется взаимосвязанным основание скандинавского торгового двора в Новгороде с церковью св. Олава86 во второй половине XI в. и русской церкви в Сигтуне87. Позднее скандинавские дворы возникают в Смоленске и, может быть, в Киеве, а русский – в Висбю (Готланд)88. Очевидно, что одновременность появления торговых дворов вызвана если не прямыми соглашениями между сторонами89, то, во всяком случае, сходным развитием торговли в обоих регионах и, возможно, изменением торговой конъюнктуры в результате сокращения контактов с Востоком, появлением постоянного контингента купцов, для которых и были необходимы дворы.

* * *

Таким образом, на протяжении всего древнейшего периода русско-скандинавских связей (с середины VIII по XI в.) прослеживается обратное, древнерусское влияние в культуре Скандинавии. В зависимости от деятельности скандинавов на Руси, которая в значительной степени определялась внутренними процессами образования классов и государств в среде восточного славянства, изменяются характер и интенсивность влияния славянского мира на скандинавский, которое достигает пика на третьем этапе русско-скандинавских отношений, т. е. в середине – второй половине X в.

Процессы консолидации Древнерусского государства и формирования феодальной знати с полиэтнической, социально окрашенной и противопоставленной племенной "дружинной культурой" создали условия для этнокультурного синтеза и быстрой ассимиляции норманнов в славянской среде. В этот период отмечается наиболее сильное и разнообразное воздействие древнерусской культуры на скандинавскую; прослеживаются взаимосвязи в развитии социальных верхов, в судьбе торгово-ремесленных центров, в таких социально значимых элементах культуры, как погребальный обряд, вооружение, одежда и пр.

Исследование древнерусских влияний в Скандинавии представляется необходимым как для объективной оценки русско-скандинавских отношений раннего средневековья, так и для понимания внутренних закономерностей процессов складывания государств и раннесредневековых народностей у скандинавов и славян и – шире – для выяснения типологии этих процессов в средневековой Европе.

ПРИМЕЧАНИЯ

* Авторы приносят благодарность Д. А. Авдусину, В. В. Кропоткину, A. B. Назаренко, В. Т. Пашуто, И. С. Чичурову, Я. Н. Щапову, В. Л. Янину, принявшим участие в обсуждении статьи на заседании сектора истории древнейших государств на территории СССР Института истории СССР АН СССР, и A. A. Сванидзе и В. В. Седову, высказавшим полезные замечания на IX Всесоюзной конференции скандинавистов.

1. Показательны в этом отношении материалы симпозиума по "норманнскому вопросу" 1968 г.: Scando-Slavica. Supplementum 1: Varangian Problems. Copenhagen, 1970.

2. Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953.

3. Lowmiański Н. Zagadnienie roli normanów w genezie państw słowiańskich. Warszawa, 1957.

4. Wilson D. M. East and West: a Comparison of Viking Settlement // Scando-Slavica. Supplementum 1. P. 107-115.

5. Пашуто В. Т. Русско-скандинавские отношения и их место в истории раннесредневековой Европы // СС. 1970. Вып. XV. С. 51-62.

6. Stender-Petersen A. The Byzantine Prototype to the Varangian Story of the Hero's Death by His Horse // Stender-Petersen A. Varangica. Aarhus, 1953. P. 181-188; Idem. Varägersage als Quelle der Altrussischen Chronik. Aarhus, 1934. (Acta Jutlandica. VI).

7. Arne T. La Suède et l'Orient // Archives d'études orientales. Uppsala, 1914. No. 8:1; Anderson W. Nordische Bildkunst des ersten Jahrtausends // Seminarium Kondakovianum. Praha, 1937. Т. IX. S. 23-38; Paulsen P. Axt und Kreuz in Nord- und Osteuropa. Bonn, 1956. S. 38-49; Idem. Schwertortbänder der Wikingerzeit. Stuttgart, 1953. S. 141.

8. Ellis-Davidson H. The Viking Road to Byzantium. L., 1976.

9. Les pays du Nord et Byzance (Scandinavie et Byzance). Actes du colloque d'Upsal 20-22 avril 1979. Uppsala, 1981.

10. Zak J. Kontakte zwischen Skandinavien und Westslawen des 9.-11. Jahrhunderts n. Chr. im Lichte der archäologischen Quellen // Offa. 197S. Bd. 32. S. 48-53. О западнославянско-скандинавских связях см. также: Selling D. Wikingerzeiäiche und frühmittelalterliche Keramik in Schweden. Stockholm, 1955; Hårdh В. Wikingerzeitliche Depotfunde aus Südschweden. Probleme und Analysen // Acta archaeologica lundensia. Ser. in 8°. Lund, 1976; Duczko W. Vikingatida silversmycken i Mora-skatten. Den icke-monetära delen av en nyupptäckt silverskatt från Dalarna // Tor. 1980. В. XVUI (1978-1979). S. 311-350.

11. Седов B. B. Славянские находки в Фенно-Скандинавии // VIII Сканд. конф. Петрозаводск, 1979. Ч. 1. С. 166-167.

12. Кирпичников А. Н. Вооружение воинов Киевской державы в свете русско-скандинавских контактов // СС. 1977. Вып. XXII. С. 173.

13. Мельникова Е. А. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // ДГ. 1982 год. М. 1984. С. 62-75.

14. Необходимость периодизации русско-скандинавских отношений назрела давно, так как обычная в литературе суммарная (от IX до XI в.) характеристика их неизбежно ведет к схематизации. Критерии выделения основных этапов этих связей основывались или на самом их характере (Стендер-Петерсен А. Четыре этапа русско-варяжских отношений // Stender-Petersen А. Varangica. Р. 241-262), или на следах материальной культуры, оставленных норманнами на территории Восточной Европы (Lebedev G. S., Nazarenko V. A. The Connections between Russians and Scandinavians in the 9th-10th Centuries // NAR. 1973. Vol. 6. No. 1. P. 5-9). Последняя по времени периодизация русско-скандинавских отношении, предложенная Г. С. Лебедевым, основывается на хронологии Бирки по нумизматическим данным и сообщениях о походах викингов на Восток в летописях, арабских источниках и сагах (при этом она не учитывает теснейшую взаимосвязь поступления арабского серебра в Восточную и Северную Европу с динамикой чекана в халифате, что было показано В. Л. Яниным и A. B. Фоминым. См.: Лебедев Г. С. Монеты Бирки как исторический источник // СС. 1982. Вып. XXVII. С. 149-163).

15. Насонов А. Н. "Русская земля" и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С. 25,44; Пашуто В. Т. Истоки Древнерусского государства // Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 83-88.

16. История Норвегии. М., 1980. С. 97-151; История Швеции. М, 1974. С. 62-82.

17. Седов В. В. Восточные славяне в VI-XIII вв. М., 1982.

18. Проблемы связей балтского и финского регионов со Скандинавией, а также балто-славянского и финско-славянского этнокультурного синтеза, несмотря на их важность для более широкой характеристики восточноевропейско-скандинавских отношений, не могут быть рассмотрены здесь из-за ограниченности объема статьи.

19. Давидан О. И. К вопросу о контактах древнейшей Ладоги со Скандинавией (по материалам нижнего слоя Староладожского городища) // CC. 1971. Вып. XVI. С. 142-144; Она же. Скандинавское влияние на развитие ремесла в Ладоге // IX Сканд. конф. Таллинн, 1982. Ч. 1. С. 176-178; Рябинин Е. А. Скандинавский производственный комплекс VIII в. из Старой Ладоги // СС. 1980. Вып. XXV. С. 135-148.

20. Леонтьев А. Е. Скандинавские вещи в коллекции Сарского городища // СС. 1981. Вып. XXVI. С. 141-149.

21. Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги как источник по истории народов Восточной Прибалтики (VII-XII вв.) // Летописи и хроники. 1980 г. М., 1981. С. 27-42.

22. Ср. выкупы, платившиеся викингам в Англии в IX-X вв.

23. Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. М., 1956. С. 82.

24. Там же. С. 85.

25. Потин В. М. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (IX-XII вв.) // Исторические связи Скандинавии и России. IX-XX вв. Л., 1970. С. 66-67; Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной Европе // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 113-116; Фомин А. В. Начало распространения куфических монет в районе Балтики // КСИА. 1982. Вып. 171. С. 15-21.

26. Носов Е. Н. Нумизматические данные о северной части Балтийско-Волжского пути конца VIII – X в. // ВИД. Л., 1976. Вып. VIII. С. 106.

27. Пашуто В. Т. Русско-скандинавские отношения. С. 55.

28. Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Новосельцев А. П. и др. Древнерусское государство. С. 34-51; Он же. Русско-скандинавские отношения. С. 53.

29. Сам по себе факт, широко распространенный и на Руси, и в других европейских странах. Достаточно указать на "призвание" бриттскими вождями англосакских правителей Хенгиста и Хорса, положившее начало заселению Англии германскими племенами; аналогичные сказания известны и у западных славян.

30. В варианте легенды о призвании братья-варяги берут "со собою дружину многу" (НПЛ. С. 106); Аскольд и Дир, отправляясь на юг, "многи варяги съвокуписта" (ПВЛ-1950. Ч. 1. С. 19 [Цит. по: ПВЛ-1996. С. 13. – Прим. ред.]). "Множество варяг", а также представителей финских и славянских племен взял Олег в поход на Византию 907 г. [ПВЛ-1996. С. 16. – Прим. ред.]; Игорь послал "по варяги многи" в 941 г. [ПВЛ-1996. С. 23. – Прим. ред.]. Однако численность варяжских контингентов этого времени на Руси может быть определена сугубо предположительно. Более реальными для подсчетов кажутся позднейшие данные о приглашении варягов Ярославом Мудрым для похода на Киев (1015 г.), которых насчитывалась тысяча (ПВЛ-1950. Ч. 1. С. 96 [= ПВЛ-1996. С. 62. – Прим. ред.]).

31. Пашуто В. Т. Русско-скандинавские отношения. С. 55.

32. Об участии скандинавов в полюдье – наиболее ранней системе взимания податей – сообщает, в частности, Константин Багрянородный (Constantinus Porphyrogennetos. De administrando imperio / Gy. Moravcsik. Dumbarton Oaks, 1967. P. 1. P. 57). См. также: Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., 1982. С. 316-342. Деятельность воеводы Свенельда, скандинава по происхождению, собиравшего дань с древлян, отмечена ПВЛ (ПВЛ-1950. Ч. 1. С. 39 [= ПВЛ-1996. С. 26-28. – Прим. ред.]). О скандинавах, участвовавших в сборе дани с подвластных Руси народов для великого князя, сообщают и исландские саги (Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия IX-XIV вв. М., 1978. С. 30 и др.).

33. Потин В. М. Русско-скандинавские связи. С. 68-69. Очевидно, что приток серебра зависел и от интенсивности чекана в халифате (см.: Фомин А. В. К вопросу о характере распространения куфических монет в IХ в. // Вестник МГУ. История. 1982. № 1. С. 81-85).

34. Активная роль скандинавов в распределении восточного серебра подтверждается значительным количеством рунических граффити на арабских монетах, находимых как в Скандинавии (Linder Welin U. S. Graffiti on Oriental Coins in Swedish Viking Age Hoards // Meddelanden från Lunds Universitets Historiska Museum. Lund, 1956. S. 149-171), так и на территории Руси в кладах IX в. (Добровольский И. Г., Дубов И. В., Кузьменко Ю. К. Рунические граффити на восточных монетах // Мельникова Е. А. СРН. С. 142-152; Мельникова Е. А., Никитин А. Б., Фомин А. В. Граффити на куфических монетах Петергофского клада начала IX в. // ДГ. 1982 год. М, 1984. С. 26-41). Большинство кладов, содержащих рунические граффити, связано с Балтийско-Волжским путем.

35. Munksgaard E. Justerede ringe af ædelmetal fra germansk jernalder og vikingetid // Aarbøger. 1978. København, 1980. S. 152.

36. Hårdh B. Wikingerzeitliche Depotfunde. S. 91.

37. Stenberger M. Die Schatzfunde Gotlands der Wikingerzeit Stockholm, 1957. Bd. 1. S. 126.

38. Оседание древнерусской дружины на погостах отражало новый этап в процессе феодализации. См.: Петрухин В. Я., Пушкина Т. А. К предыстории древнерусского города // ИСССР. 1979. № 4. С. 107-108.

39. Этим временем датируется большая часть норманнских древностей на Руси. См.: Авдусин Д. А. Об изучении археологических источников по варяжскому вопросу // СС. 1975. Вып. XX. С. 147-157.

40. Петрухин В. Я. Об особенностях славяно-скандинавских этнических отношений (IX-XI вв.) // ДГ. 1981 год. М., 1983. С. 174-181.

41. Кирпичников А. Н., Лебедев Г. С., Булкин В. А., Дубов И. В., Назаренко В. А. Русско-скандинавские связи в эпоху образования Древнерусского государства (IX-XI вв.) // Scando-Slavica. Copenhagen, 1978. Т. 24. Р. 69.

42. Петрухин В. Я. Ритуальные сосуды из курганов Гнездова и Чернигова // Вестник МГУ. История. 1975. № 2. С. 85-92.

43. László G. Steppenvölker und Germanen. Kunst der Völkerwanderungszeit. В., 1971. S. 107.

44. Блiфельд Д. I. Давньоруськi пам'ятки Шестовицi. Киïв, 1977. С. 138-141; Кирпичников А. Н. Снаряжение верхового всадника и коня на Руси IX-XIII вв. М., 1973. С. 36-37.

45. Лебедев Г. С. Социальная топография могильника "эпохи викингов" в Бирке // СС. 1977. Вып. XXII. С. 147-151.

46. Gräslund A.-S. Vikingatidensväskan från Rösta i Ås // Jamten. 1975/76. B. 69. S. 110-121. Связи венгров, прошедших в IX-X вв. через Восточную Европу, с европейским средневековым миром исследованы мало. Среди находок X-XI вв., обнаруженных в Венгрии, есть ряд мечей и наконечников ножен несомненно скандинавского происхождения (Bakay K. Archäologische Studien zur Frage der ungarischen Staatsgründung // Acta archaeologica Hungarica. Budapest, 1967. Т. XIX. S. 105-179). Венгерская упряжь и некоторые виды вооружений распространились в это время по всей Европе вплоть до Скандинавии (Almgren В. Vikingatågens höjdpunkt och slut. Skepp, hästar och befästningar // Tor. 1963. В. IX. S. 236-242), причем регионом непосредственного контакта венгров и норманнов было, скорее всего, Среднее Поднепровье (Fodor J. Altungarn, Bulgarotürken und Ostslawen in Südrussiand (Archäologische Beiträge). Szeged, 1977. S. 87-95). О находках венгерских вещей в Среднем и Верхнем Поднепровье см.: Ширiнський С. С. Угорськi речi в курганах Pyci X ст. // Слов'яно-руськi старожитностi. Киïв, 1969. С. 118-124.

47. Кирпичников А. Н. Вооружение воинов. С. 173.

48. Он же. Снаряжение верхового всадника. С. 47.

49. Впрочем, наиболее ранние (IX в.) находки – поясные бляшки, используемые в Бирке в качестве привесок к женским ожерельям; эту функцию они иногда сохраняли и в X в.

50. Hvarfher H. A Viking Settlement in the Forest Area // Ancient Hunters and Settlements in the Mountains of Sweden. Stockholm, 1966. S. 46.

51. Arne T. La Suede et l'Orient. P. 117 ff.; Janssonl. Ett rembeslag av orientalisk typ funnet på Island. Vikingatidens orientaliska bälten och deras europiska sammanhang // Tor. 1978. B. XVII (1975-1977). S. 383-420. Авторы пользуются случаем выразить благодарность д-ру И. Янссону за ценные консультации.

52. Гупало К. M., Iвакiн Г. Ю., Сагайдак М. А. Дослiдження киïвського подолу (1974-1975 pp.) // Археологiя Киева. Киïв, 1979. С.47-50. Судя по арабской надписи на формочке, ремесленник был тюркского (торкского) происхождения.

53. Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новгорода. М., 1981. С. 144-152.

54. Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 453.

55. Thunmark L. Bürget på Bürge – en storgard på gränsen mellan heden och kristen tid // Arkeologi på Gotland. Visby, 1979. S. 152, bild. 3; ср.: Hvarfher H. A Viking Settlement. P. 49.

56. Arbman H. Sverige och Östern under Vikingatiden // Proxima Thule. Sverige och Europa under forntid och medeltid. Stockholm, 1962. S. 162-163.

57. Ср.: Biörnstad M. Handel på nordliga vager under jamåldern // Proxima Thule. S. 133.

58. Ellis Davidson H. R. The Viking Road to Byzantium. P. 110-111; Nylin E. Bildstenar. Visby, 1978. S. 57 (камень условно датируется 700-800 гг.).

59. Корзухина Г. Ф. Об Одине и кресалах Прикамья // Проблемы археологии Евразии и Северной Америки. М., 1977. С. 160. Исследовательница отмечает и восточную позу изображенных, сидящих на поджатых ногах. Ср.: уникальное свидетельство раннего восточного импорта в Скандинавию – статуэтку сидящего Будды из Хельгё (VI-VII вв.).

60. Zariņa A. Seno latgaļu apģērbs 7.-13. gs. Rīga, 1970. Lpp. 151-162; Ģinters V. Tracht und Schmuck in Birka und im ostbaltischen Raum. Eine vergleichende Studie (Antikvariskt arkiv. № 70). Stockholm, 1981. S. 9-21.

61. Arbman H. Sverige och Östern. S. 161.

62. Hägg I. Kvinnodräkten i Birka. Uppsala, 1974. См. также о находках шелковых тканей в Лёддчёппинге и др.: Cinthio Н. The Löddköppinge Investigation III // Meddelanden från Lunds universitets historiska museum. 1979-1980. Lund, 1980. P. 118.

63. Определение тканей сделано M. B. Фехнер, которой авторы приносят искреннюю благодарность.

64. Мельникова Е. А. Древнерусские лексические заимствования. С. 74; de Vries J. Altnordisches etymologisches Wörterbuch. Leiden. 1957-1961. S. 475; Стеблин-Каменский M. И. История скандинавских языков. M., 1953. С. 276. Примеч. 1.

65. Фехнер М. В. К вопросу об экономических связях древнерусской деревни // Труды ГИМ. 1959. Вып. 33. С. 154; Callmer J. Trade Beads and Bead Trade in Scandinavia ca. 800-1000 A. D. Malmö, 1977. P. 102.

66. Arrhenius B. Ein Ametystanhänger aus Haithabu // Berichte über die Ausgrabungen in Haithabu. Neumünster, 1978. Bd. 12. Das archäologische Fundmaterial III der Ausgrabung Haithabu. S. 12-17.

67. Callmer J. Trade Beads. Tab. X.

68. Arbman H. Sverige och Östern. S. 161-162; Stenberger M. Vorgeschichte Schwedens. В., 1977. S. 439-440, 468.

69. Stenberger M. Die Schatzrunde. Bd. 1. S. 140, 270 ff.

70. Arrhenius B. Ein Ametystanhänger. S. 19-20.

71. Как было верно отмечено (см.: Авдусин Д. А. Происхождение древнерусских городов // ВИ. 1980. № 12. С. 40), погосты и собственно древнерусские города (Киев, Чернигов, Новгород, Псков) имели общие черты в материальной культуре; различна была их социально-экономическая роль, в частности, преимущественно служебные функции погостов в противоположность городам как главным консолидирующим центрам округи и государства (ср.: Петрухин В. Я., Пушкина Т. А. К предыстории древнерусского города).

72. Начало такой "антиваряжской" тенденции намечается едва ли не сразу после того, как укрепляется на Руси династия Рюриковичей: уже Олег строит в Ладоге каменную крепость, охраняющую северо-западные рубежи Древнерусского государства (Кирпичников А. Н. и др. Русско-скандинавские связи. С. 70).

73. Ср.: сообщение ПВЛ об оплате Владимиром варягов, участвовавших во взятии Киева, а также тексты договора Ярослава с предводителем такого отряда Эймундом. См.: Мельникова Е. А. "Сага об Эймунде" о службе скандинавов в дружине Ярослава Мудрого // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 289-295; Свердлов М. Б. Скандинавы на Руси в XI в. // СС. 1974. Вып. XIX. С. 55-68.

74. Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1969. С. 35.

75. Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о русско-скандинавских матримониальных связях // СС. 1983. Вып. XXVII. С. 107-114.

76. Yngvars saga víðfǫrla / E. Olsen. København, 1912. S. 1.

77. Авторы приносят благодарность М. В. Седовой за разрешение привлечь данный материал.

78. Мельникова Е. А., Седова М. В. Новые находки рунических надписей на территории СССР. 1. Суздаль, литейная форма // ДГ. 1981 год. М., 1982. С. 182-186.

79. Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. М., 1963. Вып. 1. С. 37, 41.

80. Mårtensson A. W. Uppgrävt förflutet for PK-banken i Lund. En investering i arkeologi // Archaeologica Lundensia. Malmö, 1976. Т. VII. Taf. VII; Wahlöö C. Keramik 1000-6000 i svenska fynd // Archaeologica Lundensia. Lund, 1976. Т. VI. Fig. 558, 559; Седов В. В. Славянские находки в Фенно-Скандинавии.

81. Потин В. М. Древняя Русь и европейские государства в Х-XIII в. Л., 1968. С. 141-150.

82. Serning I. Övre Norrlands järnålder. Umeå, 1960.

83. Мельникова E. A. CPH.

84. Мельникова Е. А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях // ДГ. 1976. М., 1976. С. 141-156; Она же. Восточноевропейские топонимы с корнем garð- в древнескандинавской письменности // СС. 1977. Вып. XXII. С. 199-210.

85. Johansen Р. Die Kaufmannskirche im Ostseegebiet // Vorträge und Forschungen. 1958. Bd. IV. S. 499-525.

86. Svannström G. Gutagård och Petershof. Två handelsgårdar i det medeltida Novgorod // Gotlandskt arkiv. Visby, 1960. S. 35-50; Мельникова E. A. Сведения о Древней Руси в двух скандинавских рунических надписях // ИСССР. 1974. № 6. С. 170-178. О раскопках на Готском дворе в Новгороде см.: Рыбина Е. А. Готский раскоп // Археологическое изучение Новгорода. М., 1978. С. 197-226.

87. Friesen О. V. Ur Sigtunas äldsta historia // Upplands fornminnesforeningens tidskrift. 1908. H. 26.

88. Упоминается в договоре Новгорода с Готским берегом, Любеком и немецкими городами (ГВНП. 1949. С. 57).

89. Первый дошедший до нас договор о торговых связях Руси, Скандинавских стран и немецких городов 1189-1199 гг. опирается на длительную дипломатическую традицию и "отражает интенсивное развитие на Руси норм так называемого посольского права". См.: ПРП-2. С. 124.